Почетный репортер Korea.net Диана Маратова из Казахстана.

Моего прадеда звали Цой Су Бок. Он был этническим корейцем, однако никогда не видел Корею своими глазами, так как родился уже в Российской империи. Корейцы начали переселяться на российский Дальний Восток еще в XIX веке – спасаясь от голода и японской оккупации Кореи. К началу ХХ века в Приморье работало более сотни корейских сел с корейскими названиями. В одном из них – селе Син-Хун-Гудан Шкотовского района Приморской области – 29 ноября 1917 года родился мой прадед. Так помнит семья; в советских документах его рождение позже записали формально – 1 января.

В 1937 году, когда ему было всего 20 лет, его погрузили в эшелон вместе со 172 тыс. корейцев и отправили в Казахстан. Он прожил 91 год. Я – его правнучка. Я люблю и уважаю корейскую культуру, и я стала первой за четыре поколения нашей семьи, кто побывал в стране его предков.

На момент переселения прадеду было 20 лет. До этого он занимался сельским хозяйством и лесозаготовкой, был женат, и у них с первой женой росла маленькая дочка.

В 1937 году Сталин подписал постановление о принудительном выселении корейцев с Дальнего Востока. Сотни тысяч корейцев погрузили в эшелоны и отправили в Центральную Азию – это была первая в советской истории депортация целого народа. Существует множество теорий причины переселения корейцев, однако ни одна из них не оправдывает такого жестокого обращения.

Условия, в которых перевозили корейцев, были нечеловеческими. Огромное количество людей погибло в пути. Среди них была и дочь моего прадеда.

Когда переселенцы прибыли на место, там почти ничего не оказалось – только степь и несколько юрт. Люди копали землянки, чтобы пережить мороз, выполняли любую тяжелую работу и голодали. По рассказам прадеда, еду им привозили раз в неделю: немного хлеба, крупы и масла. В первый же день мужчины съедали хлеб, а затем обменивали крупу у женщин на еще немного хлеба, чтобы растянуть его на несколько дней. Многие старики и дети тогда не пережили первую зиму.

Во время войны прадеда отправили на трудовой фронт в Актюбинскую область, где переселенцы строили железную дорогу. С 1944 года он работал в 17-й дистанции пути Оренбургской железной дороги, а в 1950 году его утвердили бригадиром пути. Полжизни он ремонтировал те самые рельсы, которые когда-то привезли его сюда.


Рядом жили люди разных национальностей: корейцы, чеченцы, украинцы и другие переселенные семьи. Все пытались выжить. Люди ели степные травы, страдали от голода и болезней.


После войны прадед встретил женщину, которая тоже потеряла все. Она была русской, депортированной с Украины. Один ее сын погиб в пути, а первого мужа, немца, сослали в штрафной батальон. Так два человека, лишившиеся всего – семьи, дома, прошлого, – нашли друг друга. У них родились три дочери. Одна из них – моя бабушка.

Согласно справке о реабилитации, выданной прокуратурой Кызылординской области, мой прадед находился на спецпоселении с 27 ноября 1937 года по 4 декабря 1956 года – девятнадцать лет. Девятнадцать лет он жил словно в заточении лишь потому, что был корейцем.

Позже многие родственники прадеда разъехались, однако он остался там же: у него была семья, маленькие дочери и не было возможности начать жизнь сначала.


В 1993 году Республика Казахстан приняла Закон «О реабилитации жертв массовых политических репрессий», и мой прадед был официально признан жертвой политических репрессий и реабилитирован.

Дома прадед почти не говорил по-корейски. А к концу жизни он почти полностью забыл свой родной язык, так как ему не с кем было на нем общаться. В советское время корейский язык в Центральной Азии угасал поколение за поколением. Не было ни школ, ни книг, ни передач на корейском. Язык, на котором он когда-то говорил с матерью в Приморье, постепенно уходил из его памяти.

Я же начала учить корейский в 13 лет. Сейчас, спустя четыре года, я уже понимаю носителей, смотрю передачи, читаю тексты, а однажды даже помогала в качестве переводчика на мероприятии. Теперь мир открыт. И я считаю, что язык, который когда-то в нем погас, я возвращаю в нашу семью.

Меня зовут Диана, мне 17 лет, и я живу в Казахстане. Я этническая казашка, однако в моей семье есть корейские корни. И именно эта малая доля моей крови впервые в этом году привела меня в программу Honorary Reporters, второй раз – к лагерю OKFriends и в мое четвертое лето изучения корейского языка.

Быть казашкой и любить корейскую культуру – это не противоречие, а богатство.

Когда я думаю о том, что значит быть корё-сарам, я сразу думаю о прадеде. Он был молчаливым и трудолюбивым, невероятно сильным. В 85 лет он еще мог сам разгрузить КамАЗ угля. Его огород был идеален. Он прекрасно готовил и очень хорошо шил. На своей машинке Singer он обшивал трех дочерей, однако в голодные годы продал ее, чтобы прокормить детей.

Когда прабабушка тяжело заболела и четыре года лежала парализованной, он один ухаживал за ней – пока дочери учились в университете и работали. У него не было возможности получить образование, поэтому он сделал все, чтобы его дочери получили его любой ценой. Старшая стала прокурором, вторая – заслуженным врачом, третья – заслуженным экологом Республики Казахстан.

Это и есть тот самый корейский культурный код, о котором мне твердит мама, – трудолюбие, скромность, уважение к старшим, образование детей любой ценой. Этот культурный код сохранился у моего прадеда даже без языка, даже без общины, даже без Кореи. Просто потому, что он был заложен в нем с рождения.

Я часто думаю о прадеде, когда работаю в Ассоциации корейцев Казахстана. В Казахстане проживает более ста тыс. этнических корейцев. Здесь работает единственный в СНГ корейский театр, газета «Корё Ильбо», школы корейского языка и культурные центры. Корё-сарам – часть казахстанской истории, а я часть этой части.


Я хочу, чтобы корейцы, живущие в Корее, знали, как жили те, кого принудительно выслали из Приморья в 1937 году. Как мой прадед в 20 лет приехал в чужую степь, потерял ребенка, лишился семьи и почти утратил родной язык, но смог сохранить главное – себя. В его жизни произошло много тяжелых событий, которые не каждый смог бы пережить, однако он никогда не жаловался и не озлобился. Хочу, чтобы знали, как он работал на железной дороге, растил детей, ухаживал за больной женой. Как тысячи таких же корё-сарам жили в Казахстане – в стране, которая не была их родиной, однако ей стала.

Я хочу, чтобы корейцы знали: у нас один культурный код. То, что вы цените, – упорство, образование, уважение к старшим, скромность, трудолюбие, – живет и в нас. Просто наша ветвь этого древа 160 лет росла отдельно: сначала на Дальнем Востоке России, потом в Центральной Азии.

Корё-сарам – это не просто «потерянные дети Кореи». Это отдельная ветвь одного дерева корейского народа, со своей историей и культурой.


Мой прадед Цой Су Бок прожил 91 год и никогда не был в Корее. Он был корё-сарам в нескольких поколениях: его предки бежали с Корейского полуострова в Приморье в поисках лучшей жизни, и больше никто из нашей семьи на полуострове не был. Его Кореей стала Кызылординская область, его языком – русский, его семьей – три дочери и их дети.

Через четыре поколения после того, как наши предки покинули Корею, и через 88 лет после того, как эшелон моего прадеда забрал его с Дальнего Востока, я лечу в Сеул. Невозможно описать ту связь, которую я испытываю с человеком, которого даже никогда не встречала. Я еду знакомиться с землей и культурой, с которой хотели бы встретиться поближе четыре поколения моей семьи. Для меня это не только цель – это моя благодарность моему прадеду.


aisylu@korea.kr

* Данная статья была написана Почетным репортером Korea.net. Наша группа Почетных репортеров со всего мира разделяет любовь ко всему, что связано с Кореей.